Dassie2001 (dassie2001) wrote,
Dassie2001
dassie2001

Categories:

261. Мечислав Абрамович. "Капитан и kapitan." ("Новая Польша", № 7-8, 2010)

Спасибо автору, Мечиславу Абрамовичу, за бумажную копию его эссе, а члену редколлегии и переводчику Наталье Горбаневской - за электронную версию перевода и за разрешение ее использовать.




(Фото автора - с сайта "Газеты Выборчей")

"Новая Польша", номер 7-8, 2010.

Мечислав Абрамович

КАПИТАН И KAPITAN

...проходит одно ложное, призрачное, несущественное;
оно, собственно, никогда и не имело действительного бытия,
оно мертворожденное, — для истинного смерти нет.

Александр Герцен


Дорогая Лена, дорогая Наталья, Вадим, Алеша, Костя, Лина! Дорогие друзья! [1]

Это письмо пишу я вам, моим друзьям и родным, рассчитывая, что всё, что я хочу вам сказать, вы передадите дальше, вашим друзьям. По сути дела мне и не нужно этого писать, потому что вы и так знаете, как я смотрю на польско-русские отношения, но последний, прямо вулканический взрыв слов и деяний с обеих сторон побудил меня написать эти несколько слов.

После жуткого крушения польского самолета под Смоленском и с польской, и с российской стороны были сделаны очень теплые, непосредственные жесты — хочу верить, продиктованные движением сердца, а не политическим расчетом. Когда я видел по телевизору, как премьер-министр Путин (до последнего времени так недружелюбно относившийся к Польше и полякам) обнимает моего премьер-министра так по-человечески, хотелось бы сказать по-братски, во мне что-то дрогнуло, и я подумал: разве не могло так быть раньше, без кровавой оказии авиакатастрофы? Что ж такого в нашей общей истории, настолько удаляющего нас друг от друга? Разумеется, Екатерина II и разделы Польши, наш захват Кремля, утопленное в крови восстание 1863 г. (кстати, гуляя недавно по улице в Хельсинках мимо многочисленных памятников царю Александру, я думал об относительности: для финнов Александр — создатель их независимого — ну, почти независимого государства, для меня — тот, кто подавил свободолюбивые чаяния поляков), польско-большевицкая война (в особенности судьба советских военнопленных), которая в России до сих пор остается раздражающей занозой, и якобы не оцененная, позабытая поляками кровь, пролитая красноармейцами на польской земле во время ее освобождения от нацистской оккупации, освобождения, которое мы называем «освобождением» в кавычках, порабощением новыми оккупантами. Да, есть немалый «счет обид» — настоящих, мнимых, выдуманных. Но «чужой руке их не перечеркнуть» [2]. Мы сами должны засыпать эти рвы между нами. Слова и жесты дружбы, братства, общности судеб, которые раздаются в последние недели с обеих сторон, — хорошее начало, надлежащая атмосфера, которую мы должны лелеять, чтобы она не развеялась, как смоленский туман, чтобы осталась чем-то постоянным и очевидным (не обращайте внимания на дурацкую агрессию неумных людей в Польше, говорящих, что «Смоленск — это вторая Катынь», что «в катастрофе виноваты русские», что «москали снова пролили польскую кровь», так же как мы не обращаем внимания на тех неумных русских, что упорно твердят, будто катынское преступление — дело рук немцев, Путин и Медведев — предатели Святой Руси, а поляки уничтожили в своих концлагерях тысячи советских военнопленных; такие люди как у вас, так и у нас — это, правда, шумные, но всего лишь отморозки, на которых не стоит обращать внимания).

Среди различных дружественных жестов есть и акция «Польская лампадка русским», то есть призыв массово зажигать лампады и свечи на кладбищах красноармейцев 9 мая. Я не люблю «акций», ибо они по сути конъюнктурны, их порождает не потребность, прочная и подлинная, и наверняка на будущий год никакая собака не вспомнит об этих военных некрополях (даже российские консульства; я об этом кое-что знаю, ибо на протяжении лет безуспешно пытался заинтересовать генеральное консульство Российской Федерации в Гданьске забытым кладбищем тех русских, что после большевицкой революции нашли приют в вольном городе Данциге; среди погребенных немало генералов и даже членов императорской семьи — я об этом уже однажды писал). Не люблю «акций», потому что мне они ни к чему. Вы же знаете, что почти тридцать лет я по нескольку раз в год бываю на этих кладбищах, зная, что на них похоронены люди, составляющие часть моей истории, истории моей страны и моей малой родины — Гданьска. Недавно я был с Малгосей в Черском (такой очаровательный городок в Поморье), чтобы внимательно осмотреть кладбище русских военнопленных времен Первой Мировой войны, которых там держали немцы (позже там был лагерь пленных красноармейцев, захваченных во время польско-большевицкой войны). Идя на старое кладбище, мы проходили мимо небольшого кладбища советских солдат, близ шумной дороги, но спокойно погруженного в тень зеленой рощи. Мы зашли внутрь. Я читал надписи на бетонных надгробьях: рядовой Корнилов Алексей Петрович, Сыроваткин Иван Михайлович, Топалов Яков Платонович, Сивицкий Иосиф Иванович, 59 солдат из Осова, 20 — из Курча, 40 — из Будимировичей... Я не знаю, каким путем они добрались до Черского, но стоял и думал: не ты ли случайно, Алексей Петрович, был тем красноармейцем, что первым вошел июльским утром в Люблинский замок, где мой отец ждал встречи с немецким расстрельным батальоном? А может, ты, Яков Платонович, пошел с моим отцом — вырванным у немецкой Костлявой прямо из-под косы — к нему домой, выпил с ним всю горилку, которую бабушка берегла на черный день, и пошел дальше бить германца с нашим будильником в кармане? А может, один из 59 осовских солдат дал моему отцу настоящую папиросу (не какую-то там махорку!) и ломоть хлеба? Кто из вас спас моего отца?

Разумеется, самой страшной занозой, самой горькой болью, незажившей, всё еще кровоточащей раной остается Катынь. Но и на этом отравленном поле повеял живительный ветер, который постепенно, с трудом, но решительно выметает испарения лжи, обмана, беспамятства. Все вы знаете, о чем я говорю.

Но не все вы знаете, что, когда произошло это ужасное крушение в Смоленске, мы с Малгосей были у Лены в Берлине. Лена, дежуря часами у лаптопа, делилась с нами всеми новостями из России, читала статьи из российской прессы, комментарии, мнения. И вот тогда ты, Леночка, сказала то, что — прошу прощения за пафос — окрылило меня и в те мрачные дни показало, что во всём есть свой глубокий смысл, даже в гибели стольких людей, а среди них — гибели близкого друга. Ты сказала тогда, Лена, что отныне между поляками и русскими больше нет катынской пропасти, что «проблема» Катыни раз и навсегда решена. Разумеется, у нас еще впереди важные слова и поступки. Еще мы, поляки, услышим слово «простите», еще отыщутся какие-то «затерянные» документы, приказы, списки убитых, еще какой-то очень важный суд в России реабилитирует польских офицеров, признает катынское злодеяние военным преступлением. Разумеется, всё это у нас еще впереди, и, возможно, нам, русским и полякам, да и всему миру, придется недели, месяцы, а может, и годы дожидаться этого окончательного, формально-правового завершения «катынского дела». Но в смысле человеческом, очень личном, интимном, когда опыту сопутствуют настоящие слезы утешения, — в этом смысле «катынского дела» уже нет. И не только потому, что преступники названы по имени, что в России чуть ли не впервые [с высоты власти] было сказано, что польские офицеры были убиты «по приказу Сталина», а в одном комментарии центральной газеты говорилось, что польская делегация отправлялась в Катынь, где в 1940 г., «как всем известно», советские власти уничтожили свыше 20 тысяч польских офицеров. «Как всем известно». Эти слова в устах российского комментатора (хотя со «всем известностью» того, что в России знают о Катыни, дело обстоит, мягко говоря, по-разному) я воспринял как выразительный сигнал: мы тоже хотим всей правды, независимо от того, сколь горькой будет она для нас, ибо «проходит одно ложное, призрачное, несущественное; оно, собственно, никогда и не имело действительного бытия, оно мертворожденное, — для истинного смерти нет.».

Люди, которые в те дни приносили цветы к польскому посольству в Москве, не только воздавали почести трагически погибшим, не только выражали свою печаль, горе и солидарность. Они приносили цветы и на могилу своего беспамятства, навсегда прощались со своим забвением Катыни — ощущая, что Катынь и для русских такая же страшная травма, как для поляков, что Катынь кладет фундамент под личное, собственное национальное сознание как поляков, так и русских. Что Катынь — часть нашей общей истории.

Екатерина II, Дмитрий Самозванец, польско-большевицкая война, Катынь... В чем причина, что между нами столько крови — и настоящей, точащейся из ран, и дурной, полной неприязни и вражды?

Нациям, да и отдельным людям легче дружить на расстоянии. Поляки, например, веками одаряют венгров особыми — и очевидно взаимными — дружескими чувствами, и это выражается, в частности, в том, что венгерские дети учат в школах приятную для нас поговорку: «Lengyel Magyar két jó barát, eggyütt harcol s issza borá» (в переводе Гугла на польский это выглядит так: «Польша, Венгрия, два добрых друга, питье вина и общая борьба» [3]). Турки два века назад держали при дворе султана пустое кресло для посла Лехистана, а у бразильцев в национальном пантеоне несколько наших соотечественников, о которых мы сами мало что знаем. Дружба на расстоянии не подводит. Хуже с соседями. Потому что с соседями всегда одни неприятности. То поставят машину у меня перед калиткой — и не пройдешь, то устроят шумный, на всю ночь, день рожденья как раз тогда, когда я чертовски устал и хочу спать, то соседская собака навалит под моим забором. Зачастую прямо не выносишь такого надоедливого соседа. Но когда его ужалит шершень и бедняга еле дышит, тут я вызываю скорую и успокаиваю его жену, а когда мне надо очень рано уйти из дому — соседка отводит моих детей в школу, или если у меня сломалась стиральная машина — стирает мои грязные подштанники в своей.

Потому что с соседями уж так ведется: они часто раздражают, доводят до бешенства, но кто ж, как не они, поливает цветы, вынимает из ящика почту и выводит гулять собаку, когда я отлучился. С ними жить трудно, а без них еще хуже.

Я употребил слово «нации» — отчасти вопреки себе самому, наперекор себе самому и тому, что я думаю о нациях (особенно в последние недели). Ибо я очень сильно ощущаю, что никаких наций не существует, а есть лишь отдельные люди, которые отличаются друг от друга не только тем, как выглядят, на каком языке говорят, какую религию исповедуют, но и тем, как относятся к флагам и национальным мифам, отличаются привязанностью (может быть, любовью?) к месту, где живут, и его истории. Достаточно ли этого, чтобы говорить о нации? Существует ли польская нация? Думаю, что нет, особенно теперь, когда многие недобрые и неумные люди успешно делят нас на «честных» и «бесчестных», на патриотов и предателей, на истинных поляков и тех, кто всего лишь говорит (но не чувствует) по-польски... Думаю, то же самое происходит и в России, Литве, на Украине.

Простите меня за все эти отступления. Я же не об этом собирался с вами говорить, а об истории моей семьи, которую некоторые из вас знают по моим рассказам, а то и потому еще, что сами составляют русскую ветвь нашего общего генеалогического древа.

А ветвь эта возникла с помощью моей двоюродной бабушки Ванды. Ее второй муж был русский. Барышня из хорошей семьи, она была отправлена учиться в варшавский пансион, забеременела и, чтобы избежать скандала, отправлена еще дальше, в Париж, где, в частности, основала русскую ветвь нашей семьи. Дама подвижная и легко уступавшая сердечным и плотским соблазнам, она основала в Париже и французскую, потом еще одну польскую и немецкую ветви нашего генеалогического древа; замечательная личность — мне повезло познакомиться с ней во Франции; до конца жизни — несмотря на такое международное окружение, которое было с ней даже в алькове, — она говорила по-польски безупречно.

Ее свояк, а мой дед, Мечислав Жулцинский (и меня назвали Мечиславом по отцу и деду), окончил в Петербурге военную академию, дважды был отмечен медалями и направлен в 298 й Мстиславский пехотный полк 258 й пехотной дивизии. Когда началась русско-японская война, он отправился с полком на фронт. Храбро воевал за императора и самодержца всея Руси Николая II, за матушку Россию, героически отражая атаки японцев. Был ранен в голову, получил контузию руки. То ли за героическое поведение на фронте (за которое он был награжден орденом святого равноапостольного князя Владимира IV класса с мечами), то ли из-за полученных ранений его положили в лазарет их императорских высочеств великих княжон Марии Николаевны и Анастасии Николаевны в Царском Селе, что подтверждает хранящийся в семейном архиве снимок-сепия двух царевен в окружении раненых офицеров, в том числе капитана Мечислава Эдварда Жулцинского (на обороте написано: «букет ландышей получил от Анастасии Николаевны в морозный зимний день»). Дед был смелым и верным императору офицером, готовым отдать за него жизнь. И при этом — горячим польским патриотом. В любви к родине, в культе Наияснейшей Речи Посполитой он воспитал своих детей, а через них и на меня повеяло этими чувствами.

После войны (первой мировой) капитан Жулцинский в рамках т.н. армейского осадничества получил в пожизненную аренду небольшое поместье в Собиборе (да-да, том самом). В первые 12-13 лет моей жизни Собибор благодаря удивительным маминым рассказам был для меня и братьев символом Аркадии, тем чудесным местом на земном шаре, где в любви, счастии и гармонии с людьми и природой жила моя невероятно многочисленная семья. Дед держал лошадей, охотился с борзыми, владел пасекой и рыбными садками. Один из множества его братьев, когда дед уезжал, приглашал в имение друзей-украинцев, бегал по учреждениям, устраивая их дела, учил украинских детей. Те же самые друзья-украинцы уничтожили имение, сад, забили лошадей, разбили ульи, а дедушкиного брата изрубили в куски, перед тем — живого! — перепилив его большой двуручной пилой, такой, как у лесорубов, а останки бросили в колодец. Сегодня от нашего Собибора нет и следа: бурьян, чаща деревьев и кустов, сквозь которую не продерешься, и аллея одичавшей сирени, посаженной дедом. И вот в моей памяти Собибор долго был Аркадией, которая навсегда исчезла в поверхности земли. Только подростком я узнал другое, зловещее значение названия Собибор (еще и за время многочасовых разговоров с Тойви Блаттом, одним из последних оставшихся в живых участников восстания в концлагере Собибор).

Этот травматический украинский эпизод семейной истории не оказал никакого дурного влияния, когда мы сердечно, с любовью принимали в семейный клан мою любимую невестку Анну, в жилах которой течет немалая доля украинской крови.

Еще один из множества братьев деда, Бронислав Титус Жулцинский, был капитаном польской армии. Сначала он служил в Ломже, потом в Быдгоще, откуда перед самым началом войны его направили на восточную границу, в часть Корпуса охраны пограничья. Мы не знаем, что было дальше, но я думаю, что после 17 сентября он, как и все солдаты и офицеры КОПа, принимал участие в столкновениях и боях с наступающей Красной армией. Может быть, он сражался в битве под Шацком (29-30 сентября), где польские корпуса причинили серьезные потери 52 й стрелковой дивизии Красной армии, а может быть, после того как военнослужащие были освобождены от присяги, а командир КОПа генерал Вильгельм Орлик-Рюкеман отдал приказ частям рассеяться, он, как и другие, пытался пробиться в отдельную оперативную группу «Полесье» генерала Клееберга, чтобы продолжать борьбу с обоими захватчиками. Может быть... После войны дед Мечислав до конца верил, что его брат вернется с затянувшейся войны. Что, может быть, он избежал советского расстрела, прорвался на Запад, где-то застрял, но вернется...

Не знаю, когда это было, потому что я тогда был совсем сопляком, но пришла минута, в которую все надежды умерли: кто-то тайком привез с Запада книгу со списком катынских жертв. На последней странице мы нашли: «Жулцинский .......... военнослужащий» [4].

Сегодня мы знаем больше: капитан Бронислав Титус Жулцинский (посмертно получивший звание майора) был в 1940 году расстрелян в Харькове. Он не вернулся...

В моем доме обоих дедов глубоко почитали. Неважно, что один «служил царю», а другой — Речи Посполитой. Оба были горячими патриотами, оба стали для меня путеводной звездой. Портреты обоих висят на почетном месте в нашей домашней галерее предков. Без них моя (наша) семья не была бы такой, какова она ныне.

Эти два армейских капитана из моей (нашей) семьи — отнюдь не какая-то редкость. Таких польских семей, где у деда из Вермахта был брат в «Грифе Поморском», один дед был силезским повстанцем, а другой — солдатом в Греншутце, где один из братьев сражался в русском мундире с японцами, а другой — в польском с русскими, таких семей тысячи. Как-никак, а мы живем на пограничье, где соседи, эти нередко раздражающие соседи, то и дело лезут сапожищами в наши садики, сминают грядки, а их собаки гадят под нашими заборами. А в то же время наши дочки выходят замуж за их сыновей, их дочки ищут мужьев в нашем доме. И мы попросту одна семья. А в семье чего только не случается...

Дорогие мои, я рад, что вы у меня есть. Жду скорой встречи — может, в Гданьске, может, в Париже или Берлине, а то и в Москве.

Начал с Герцена, закончу Пушкиным:

Бог помочь вам, друзья мои.

Ваш Метек

******************************************
Примечания переводчика.

[1] Курсивом здесь и далее — по-русски (кириллицей!) в оригинальном тексте. — НГ.

[2] «Есть на родине счета обид, / Но чужая рука их тоже не перечеркнет» — из стихотворения Владислава Броневского (привожу в дословном переводе). Там, конечно, речь идет о внутренних, «польско-польских» обидах, но расширение смысла на польско-русские отношения, как это делает автор, может быть правомерным. — НГ.

[3] Если точнее: «...питье вина и общей борьбы» (!). С венгерского на русский Гугл переводит еще страньше: «Польша, Венгрия 2 хорошими друзьями, пить вино и совместной борьбы». Правда, каждый раз Гугл-переводчик, понимая свои ограничения, предлагает пользователю самому улучшить перевод. — НГ

[4] Фамилия Żółciński начинается на последнюю букву польского алфавита, поэтому «на последней странице». — НГ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 25 comments