Dassie2001 (dassie2001) wrote,
Dassie2001
dassie2001

Categories:

1132. Еще перепост. Известно, но все же не помешает повторить. Про Ландау и Капицу.

Originally posted by philologist at Петр Капица - освободитель Льва Ландау
Лев Давидович Ландау (1908-1968) — советский физик-теоретик, основатель научной школы, академик АН СССР (1946). Лауреат Нобелевской премии по физике (1962). В апреле 1938 года Ландау в Москве отредактировал листовку, написанную М.А. Корецем и призывавшую к свержению сталинского режима, в ней Сталин был назван фашистским диктатором, в «своей бешеной ненависти к настоящему социализму» сравнявшийся с Гитлером и Муссолини. Текст листовки был передан антисталинской группе студентов ИФЛИ для распространения по почте перед первомайскими праздниками. Это намерение было раскрыто органами госбезопасности СССР. Ландау, Кореца и Ю.Б. Румера утром 28 апреля арестовали за антисоветскую агитацию. 3 мая 1938 года Ландау был исключен из списка сотрудников ИФП. В тюрьме Ландау провёл год и был выпущен благодаря вмешательству академика Петра Капицы, взявшего Ландау «на поруки». Ниже размещен текст из книги Бориса Горобца о борьбе Капицы за освобождение Ландау. Текст приводится по изданию: Горобец Б.С. Круг Ландау: Жизнь гения / Предисл. А. А. Рухадзе; Послесл. Б. Я. Зельдовича. Изд. 2-е, испр. и доп. — М.: Издательство ЛКИ, 2008.



Л.Д. Ландау освободили ровно через год, 29 апреля 1939 года, и следствие в отношении него прекратили по приказу наркома внутренних дел Л.П. Берия. В постановлении это решение мотивировано тем, что «Ландау Л.Д. является крупнейшим специалистом в области теоретической физики и в дальнейшем может быть полезен советской науке». Далее сказано, что «академик Капица П. Л. изъявил согласие взять Ландау Л. Д. на поруки»). Этому постановлению предшествовал год упорной борьбы Капицы за освобождение Ландау. Немедленно в день ареста последнего Капица обратился с письмом к Сталину, в котором просил «дать соответствующие указания, чтобы к его делу отнеслись очень внимательно». Письмо поражает самим фактом своего появления. Несомненно, Капица ставил себя под удар. Тем более, что он не мог знать (и, вероятно, никогда не узнал) ни об антисталинской листовке Кореца—Ландау, ни о том, что в вынужденных показаниях Ландау будет написано о его, Капицы, антисоветских настроениях.

Капица обращается к вождю строго официально: «Товарищ Сталин!» Е. Л. Фейнберг в своей книге расценивает такое обращение как проявление особого мужества и независимости Капицы. Героизм Капицы — вне сомнения, но к стилю он не имеет отношения. Капица хорошо знал, как полагается обращаться в переписке к высшим руководителям, каков был аскетический кремлевский этикет тех времен. Так, к Сталину не полагалось обращаться «Иосиф Виссарионович!». Наличном приеме полагалось говорить: «Товарищ Сталин». Но вот что, действительно, удивительно, так это простонародный стиль речи в официальном письме руководителю государства. В нем присутствуют, например, следующие слова и обороты: «...следует учесть характер Ландау, который, попросту говоря, скверный. Он задира и забияка, любит искать у других ошибки и, когда находит их, в особенности у важных старцев, вроде наших академиков, то начинает непочтительно дразнить». По стилю письмо написано, как равному. Так писал Сталину Черчилль во время войны. Возможно, Капица чувствовал, что Сталин не только прощает ему этот стиль, но ему даже импонирует, что к нему так обращается общепризнанный авторитет в мировой науке. У историков вообще не вызывает сомнения тот факт, что Сталин по-настоящему уважал и ценил Капицу.

Отвлечемся на минуту. Кто еще из крупных ученых отваживался открыто писать высшим руководителям СССР в защиту арестованных в годы Большого террора? Примеры есть, но их немного. Это академик Владимир Иванович Вернадский, великий ученый, геохимик, вступившийся за своего ученика профессора Вениамина Аркадьевича Зильберминца, бывшего прапорщика царской армии, участника Первой мировой войны, затем геолога, минералога и геохимика, заведующего лабораторией Всесоюзного научно-исследовательского института минерального сырья (ВИМС), организатора и председателя знаменитой в то время КЕПС — Комиссии по изучению естественных производительных сил России.
Зильберминц был арестован, как и Ландау, весной 1938 года в Москве. В. И. Вернадский «пишет письмо в высшую юридическую инстанцию: „Прошу пересмотреть дело крупного ученого В. А. Зильберминца../ Далее он дает блистательную характеристику его трудам <...> Он отвергает обвинение, предъявленное его ученику: „Я лично убежден, что В. А. Зильберминц не может являться вредителем. Тут явно какая-то ошибка../ Вернадский требует пересмотреть обвинение: „Это необходимо для пользы и интересов нашей Родины, которой В. А. всецело предан". Владимир Иванович отлично понимал, сколь ответственен его шаг. Заступничество воспринималось как пособничество, милосердие — как слабость. Тень подозрения падала на заступника. Академик Вернадский посылает письма руководителям страны. Обращается к коллегам-академикам. Не оставляет вниманием и заботами убитую горем жену друга Наталью Александровну, которая стала замечать, что иные знакомые обходят ее на улице стороной. <...> Но увы... Ни на одно его письмо <...> ответов не было получено...» [Кумок, 1987].

Известен и успешный пример: освобождение Льва Александровича Зильбера, великого микробиолога, основоположника вирусной теории рака. Он работал в «шарашке». В марте 1944 года письмо Сталину с просьбой о его освобождении подписали Н. Н. Бурденко (главный хирург Красной армии), Л. А. Орбели (вице-президент Академии наук СССР) и 3.В. Ермольева (изобретатель советского пенициллина). Л. А. Зильбер был тут же освобожден. Позже выяснилось, что письмо даже не дошло до Сталина, приказ об освобождении был отдан кем-то ниже (Берией?), испугавшимся, что письмо с такими высокими подписями дойдет до Сталина и тот учинит разнос подчиненным. Эту историю рассказал писатель В. А. Каверин в повести «Старший брат» (Дружба народов. 1989. №4. С. 6-32). Нужно подчеркнуть, что у Капицы уже был важный прецедентный успех. После его письма Сталину уже через три дня был освобожден другой физик-теоретик с мировым именем, Владимир Александрович Фок, арестованный 12 февраля 1937 года. Немедленное освобождение означало, что Сталин лично прочел письмо и отдал команду отпустить Фока. Теперь мы знаем точно: Сталин лично читал все письма Капицы.

Об этом пишет его супруга, Анна Алексеевна Капица, ссылаясь на секретаря ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкова [А. Капица, 1994]. Но на этот раз Сталин не спешил. Возможно, потому что против Ландау (в отличие от Фока), говорило его реальное участие в изготовленной Корецом листовке, где Сталин был назван фашистом. Однако все же для Ландау сразу были сделаны поблажки в режиме содержания (о чем уже упоминалось выше). По-видимому, они сыграли решающую роль, сохранив ему жизнь. Ведь Ландау вышел на свободу еле живой. Маловероятно, что он пережил бы более суровый режим и побои. В. Л. Гинзбург вспоминает: «К тому же он говорил (в том числе мне лично), что был близок к гибели уже в тюрьме, так как не мог есть кашу, которая, видимо, составляла существенную часть тюремного рациона» [2003. С. 288]. Как пишет врач К. С. Симонян, лечивший Ландау: «Вообще к натуре Дау неприменимы категории и оценки инстинктов, как к обычным людям. Так, например, Дау был твердо убежден, что всякого рода каши так же несъедобны, как и опилки. Когда он находился в тюрьме, он медленно умирал с голоду, не дотрагиваясь до каши, которую ему приносили в камеру. Инстинкт самосохранения не срабатывал. Только вмешательство тюремного врача, настоявшего на смене пищи, помогло ему» [Симонян, 1998].

Прошел год без ответа из Кремля. И Капица пишет второе письмо, на этот раз Председателю Совнаркома СССР В. М. Молотову. Стиль тот же. Снова поражает своей разговорной простотой фраза: «Ландау дохлого здоровья, и если его зря заморят, то это будет очень стыдно для нас, советских людей». Капица пишет о сделанном им важном открытии в области абсолютного нуля температур и сообщает, что ему нужна помощь теоретика. В этом письме уже нет прямой просьбы об освобождении Ландау; по-видимому, Капица уже на это не рассчитывал. В письме содержится просьба об ускорении разбирательства в деле Ландау и об использовании головы Ландау для научной работы. Немаловажный момент, который упускают из виду в книгах о Ландау и Капице: П. Л. Капица пишет не просто второе письмо в Кремль с напоминанием о своей просьбе — он пишет Молотову после того, как произошла смена руководства НКВД. Ведь Ландау был арестован еще при Ежове, и тогда сразу же Капица отправил первое письмо в Кремль. Но с 22 августа 1938 года Сталин начал проводить решительные замены в НКВД. Он поставил Берию на должность первого заместителя наркома Ежова — с целью последующего удаления и ликвидации последнего. Берия был поставлен на место Фриновского (который лично подписал ордер на арест Ландау). В ноябре 1938 года Берия стал наркомом, Ежов был отодвинут от практического руководства наркоматом, а в апреле 1939 года он был арестован. Поняв, что настал благоприятный момент, Капица и пишет Молотову.

Так, в следующий исторический период СССР (1938-1945) всю его госбезопасность возглавило новое лицо, Берия. По свидетельству очевидцев это был страшный, безжалостный человек. Но проницательный В. Л. Гинзбург написал о нем в своей книге: «Бандит не хуже других», имея в виду членов Политбюро. Вместе с тем необходимо признать, что Берия сыграл колоссальную историческую роль в СССР, меньшую разве что лишь роли самого Сталина. В первую очередь имеется в виду его результативное руководство советским Атомным проектом. Для множества заключенных перемены в НКВД, начавшиеся с приходом Берия, были весьма существенными. По словам историка Е. А. Прудниковой, началась «бериевская реабилитация»: «...за 1939 г. было освобождено: из лагерей <в основном политических заключенных> 223 600 человек, а из колоний <в основном уголовников с малыми сроками> 103 800 человек. <...> А всего в 1937-1938 годах было осуждено за контрреволюционные преступления около 630 тысяч, так что по нашим прикидкам мы получаем следующее: до начала войны было освобождено около тридцати процентов заключенных в годы ежовских репрессий» [Прудникова, 2005. С. 125].

Далее, Берия организовал «шарашки». Они были созданы его приказом от 10 января 1939 года об организации в НКВД Особого технического бюро. В такое учреждение в начале 1939 года был переведен, в частности, Ю. Б. Румер, арестованный вместе с Ландау. Скорее всего именно получение Капицей информации о только что созданной спецтюрьме для ученых, в которой им дали возможность работать по военно-техническим заданиям правительства в гораздо лучших условиях, чем в обычной тюрьме, и побудило Петра Леонидовича снова попытаться спасти Ландау — хотя бы путем перевода в такое учреждение. Об этом он и написал Молотову. Но на ордере на арест Ландау стояла подпись самого высокого уровня — бывшего замнаркома Фриновского, и это означало, что значимость персоны обвиняемого высока, тяжесть обвинений очень велика и пересмотр дела будет особенно трудным. Реакция властей на письмо Капицы Молотову была положительной, и даже с превышением относительно его просьбы о «шарашке». Через несколько дней после отправки письма Капицу пригласили в НКВД к заместителю наркома В. Н. Меркулову. Присутствовал также Б. 3. Кобулов (оба были расстреляны в 1953 году как ближайшие сотрудники Берия).

Дальнейшее описывается по устным рассказам самого Капицы. Петр Леонидович умер в 1984 году, ничего на эту тему публиковать не мог, рассказывал только ближайшему окружению, в частности Е. М. Лифшицу. От последнего я тоже слышал основную фабулу данного события. Годы спустя пересказ о нем был опубликован в ряде книг, в частности у Е. Л. Фейнберга [1998]. Но сначала приведем рассказ, опубликованный от имени самого П.Л. Капицы в академическом сборнике воспоминаний. «Вызвали меня к часу ночи, — рассказывал Петр Леонидович. — Провели в большой кабинет, где сидели два человека. Оказалось, что это заместители Берии — Кобулов и Меркулов. Оба они потом были расстреляны. „Вы понимаете, — говорят, — за кого вы просите? Это же опаснейший человек, шпион, который во всем сознался. Вот почитайте... И пододвигают мне огромный том. Но я том читать не стал. „Могу, — спрашиваю, — задать вам только один вопрос? — „Пожалуйста, — говорят. И смеются. „Скажите, какая ему, Ландау, корысть, каков мотив тех преступлений, которые, вы считаете, он совершил. Мне отвечают, что мотивы никого не интересуют. Я опять за свое, привожу примеры из литературы...

Проговорили до четырех утра. Особенно с Меркуловым, который оказался очень начитанным... Жаль. Оба эти человека обладали, по-видимому, большими организаторскими талантами, но были совершенно беспринципны. Перед концом нашей беседы один из них говорит: „Хорошо, Капица, если вы согласны поручиться за Ландау — пишите письменное поручительство, в случае чего будете отвечать". Я написал, и через два дня в институте появился Ландау. Я так и не сказал ему, что это я за него поручился. Только через много лет это все стало ему известно...» Для историографии важно подчеркнуть, что хотя этот текст подан от лица Капицы, он не является аутентичным текстом лично Капицы. Со всей очевидностью текст записан со слов родственников — слушателей Капицы, и в нем могут быть принципиальные пропуски и искажения. Во всяком случае, никак не оговаривается, что существовали некие личные записи Капицы. Да и почти наверняка их не было, Капица их не вел из осторожности. А уж если бы и были, то на 100 % они вошли бы в тома книг его и о нем, изданных в 1990—2000-е годы. Поэтому приведем еще один вариант рассказа о том же событии, который написан лично Е. Л. Фейнбергом в его книге, слышавшим все, вероятно, от самого Капицы. Этот текст не менее важен для отчета о событии.

«Когда он вошел в огромный кабинет, то <...> на отдельном столе лежали тома следственных дел Ландау и других. В разных местах они были проложены закладками, и Капице было вежливо предложено ознакомиться с материалом, чтобы убедиться, что Ландау действительно виновен. Но здесь проявился весь Капица — его мудрость и характер: он категорически отказался читать эти „Дела". Никакие уговоры не помогали. Понятно, почему он так поступил. Во-первых, он, конечно, понимал, что пытками можно было выколотить из Ландау любое, самое нелепое признание, например что он гитлеровский, или английский, или, скажем, боливийский шпион... Доказать, что это самооговор, было бы невозможно, но даже если бы <...> ему предъявили что-нибудь почти невинное, например действительно добытые признания во вредительстве (дискредитация диамата и стремление разделить УФТИ на два института), о которых Капица, конечно, не знал, то он был бы втянут в нескончаемый спор о правомерности признания этого преступлением, о степени необходимого наказания и т. п. Все это сразу отпало благодаря твердости Капицы. Многочасовые уговоры не помогли. Но, очевидно, вопрос об освобождении Ландау уже был предрешен, и, разумеется, предрешен Сталиным). Все кончилось тем, что Ландау был выдан Капице под его ответственность, под расписку» [Фейнберг, 1999. С. 291].

Попытаемся критически разобраться в приведенных двух пересказах. В первом пересказе заместители Берии прямо называют Ландау шпионом и предлагают Капице почитать соответствующие обвинения в лежащем перед ним томе дела. Пусть меня простят (хотя наверняка не простят) записавшие этот рассказ: не могли два компетентных лица предлагать посмотреть в томе то, чего в нем не было! В обвинительном заключении, как, кстати, и в реабилитационном деле, нет обвинений Ландау в шпионаже. Поэтому весь сопутствующий диалог о мотивах и корысти Ландау беспредметен. Можно строить самоочевидные цепочки виртуальных событий: а если бы Капица раскрыл том и убедился, что в нем нет обвинения Ландау в шпионаже, то в каком виде оказались бы Меркулов с Кобуло- вым? Они этого хотели? Может быть, наплевательски не познакомились сами с делом, идя на встречу с Капицей? А зачем тогда закладки в томе? Вот, мол, почитайте, он — шпион! Открыли, а там этого нет... Абсурд.

А не действенней ли было бы сразу сказать Капице: «Это опаснейший человек, он подготовил листовку, в которой призвал к свержению товарища Сталина, сравнил его с Гитлером и Муссолини. Вот она эта листовка. Можете сами спросить у Ландау, мы его вызовем, имеет ли он к ней отношение». О листовке Капица наверняка ничего не знал, и он был бы шокирован, возможно, растерялся бы даже этот твердый и храбрый человек. Возможно, чуть менее, но тоже эффективными были бы слова о «подрыве оборонной тематики» в УФТИ. Е. Л.Фейнберг пишет, что Капица об этом «конечно, не знал». Но об этом конфликте, длившемся года три-четыре, знали сотни сотрудников УФТИ, а еще их семьи, коллеги из других организаций. А Капица, всегда тесно связанный с УФТИ, пригласивший к себе Ландау оттуда тогда, когда у того земля под ногами начала гореть, ничего не знал? Крайне непонятное высказывание Евгения Львовича, выдающегося ученого.

Далее, в пересказе «Капицы» обозначено, что беседа длилась в течение трех часов. О чем? О несуществующем пункте обвинения в шпионаже, и ничего о двух не менее тяжелых пунктах, подкрепленных неподдельными документами? Продолжая такой анализ, чувствуешь, как все больше погружаешься в чтение сказки. Кстати, в пересказе есть еще одна непринципиальная неточность, которая, однако, показывает, как появляются информационные искажения в отчетах об отдаленных событиях при эстафетном пересказе нескольких лиц (наподобие известной в прошлом детской игры в испорченный телефон). В первом пересказе «Капицы» сказано, что Ландау появился в институте через два дня после освобождения. Но в воспоминаниях его друга М. А. Стыриковча говорится, что он встретил Ландау, вышедшего из тюрьмы, и сразу отвез его в Ленинград к сестре Софье (см. чуть ниже). Там «Дау стал постепенно приходить в себя», конечно, не за два дня. Уже никогда не восстановить в деталях, как происходило важнейшее в историографии Ландау и Капицы событие. Но нам представляется, что можно дать ему примерно следующее непротиворечивое описание.

В ответ на письмо Капицы Молотову его вызвали на Лубянку. Предложили ознакомиться с томом «дела Ландау», сказав, что это опасный государственный преступник. Капица отказался и тем самым мудро оградил себя от документально безнадежной полемики с обвинением. В течение трех часов он настаивал на освобождении Ландау как исключительно ценного для советской науки человека. Ученого, который абсолютно необходим лично ему, Капице, имевшему огромный авторитет и поддержку у Сталина. Вопрос о возможном освобождении Ландау был уже предрешен на более высоком уровне (Берия, Молотов, может быть, даже Сталин). Перед Меркуловым и Кобуловым стояла конкретная задача: ознакомить Капицу со степенью вины Ландау и, если он все же будет настаивать на его освобождении, удовлетворить просьбу, «повязав» Капицу поручительством, в котором прямо было прописано обязательство Капицы «немедленно сообщать органам НКВД» о возможных антисоветских действиях Ландау в будущем. Поскольку Капица, несмотря ни на что, продолжал настаивать на освобождении Ландау и требуемую подписку дал, то Меркулов с Кобуловым выполнили данное им свыше распоряжение и освободили Ландау.

...Ландау всегда понимал, чем он обязан Капице. И. М. Халатников пишет: «Капица не был особенно деликатным человеком, и иногда отпускал грубые шутки если не в адрес Ландау, то в адрес теоретиков вообще. На ученом совете часто говорил: „Спроси теоретика и сделай наоборот". Мне казалось, что подобные шутки недопустимы в присутствии Ландау, но Дау на них не реагировал, говоря: „Капица спас мне жизнь, поэтому я не могу на него обижаться» [Воспоминания о Л. Д. Ландау, 1988. С. 280]. Совсем иначе считала жена Ландау. Испытывая обиду на Капицу — очевидно потому, что догадывалась, как он ее по-человечески оценивает, — в своей книжке она написала: «Кентавр есть кентавр! Получеловек, по- лускотина. С этим давно согласились все ведущие физики Советского Союза. Когда Капица писал свою статью о Ландау для сборника биографий Лондонского королевского общества, <...> меня наделил образованием пищевика, хотя я окончила университет» [Ландау-Дробанцева, 1999. С. 94].

Вышедшего из тюрьмы Ландау встретил его близкий друг Михаил Адольфович Стырикович (будущий академик-энергетик, очерк о нем см. в Части 2). Ландау, отпущенный на поруки, не был ограничен в передвижении. Вместе со Стыриковичем они поехали в Ленинград, и там Ландау остался на попечении сестры Софьи. «В Ленинграде в тихой обстановке забота сестры и друзей делала свое дело, и Дау стал постепенно приходить в себя. Вскоре он вернулся в Москву, начал работать <...>. Но его моральная твердость <...> осталась несломленной, и это проявлялось во многом. Например, в том, что он систематически переводил деньги находившемуся в ссылке Ю. Б. Румеру»

По-видимому, уже после того как были опубликованы протоколы о пребывании Ландау под арестом [Горелик, 1991], М. А. Стырикович поделился с дочерью Натальей одним запомнившимся ему моментом. Привожу парафраз с ее слов (наша беседа состоялась 1 апреля 2007 года). Во время поездки в Ленинград Ландау сказал Стыриковичу: «Я ничего не подписал». Как стало известно, Ландау подписал показания, в которых назвал ряд лиц. Это само по себе не должно осуждаться людьми, не побывавшими в застенках НКВД, тем более, что Ландау стойко держался необычно долго, целых три месяца. Не осуждал его и Стырикович, он был удивлен тем, что Ландау не поделился с ним этим. Он заметил дочери: «Но мне же Дау мог об этом сказать!» Между тем, я нахожу естественным такую позицию Ландау. Не надо абсолютизировать его искренность и правдивость. Они, конечно, были ему свойственны, но допускали исключения в экстремальных ситуациях. Выше уже говорилось о том, что Ландау неправдиво обозначил суть предъявленных ему обвинений как шпионаж в пользу немцев. Так ему было проще и комфортнее.

Об изменениях в Ландау после тюрьмы вспоминает Е. Л. Фейнберг: «Я никогда не расспрашивал Ландау о подробностях его ареста и пребывания в тюрьме. <...> Но видно было, как он изменился, — стал тихим и более осторожным. Это был не только страх за себя, но и чувство ответственности перед Капицей, поручившимся за него. Что было внутри, я сказать не могу. <...> Могу только припомнить один эпизод, поясняющий кое-что. В 1947 году, когда уже развернулась антисемитская кампания („против безродных космополитов"), в газетах, что ни день, печатались статьи с „разоблачениями", в частности, связывающие этот „грех" с „низкопоклонством перед заграницей" и „замалчиванием роли отечественных ученых". В октябре в „Литературной газете" в таком „замалчивании" был обвинен В. Л. Гинзбург. Это грозило развернуться в кампанию с очень плохими последствиями. Было составлено протестующее письмо, которое стали подписывать физики-академики. Я пошел за подписью к Ландау. Он прочитал, задумался и сказал <...>: „Я, конечно, трус, но в этом случае, пожалуй, большой опасности нет". И, подправив кое-что в тексте, подписал. Замечу, что другой физик, тоже отсидевший в конце 30-х годов некоторое время в тюрьме, долго убеждал меня, что он не боится подписать, вилял, но не подписал. До своего тюремного опыта Дау, я уверен, не назвал бы себя трусом» [Фейнберг, 1999. С. 292].

В. Л. Гинзбург так описывает состояние послетюремного Ландау: «Заслуги Капицы в спасении Ландау бесспорны и заслуживают самой высокой оценки. К сожалению, Капица не понимал, что сказанное не дает ему права обращаться с Ландау весьма грубо, чему я сам был свидетелем. На обращенный к Ландау вопрос, как же он может терпеть такую грубость, он отвечал: „Капица перевел меня из отрицательного состояния в положительное, и поэтому я бессилен ему возражать". Вообще Ландау часто заявлял, что после тюрьмы он „стал христианином", т.е., насколько я понимаю, не станет бороться с начальством и т. п. К счастью, тюрьма не сломила его как физика» [Гинзбург, 2003. С. 288]. О сильном смягчении протестного поведения освобожденного Ландау его жена приводит следующий пример, рассказанный ей самим Ландау: «Вот и Отто Юльевич Шмидт присылал мне на отзывы свои научные труды по математике, в которых, кроме математических ошибок, никакой науки не было. Я его очень уважал как великого и смелого путешественника, старался в самой деликатной форме ему объяснить его ошибки. Он плевал на мои отзывы, печатал свои математические труды и получал за них Сталинские премии. После тюрьмы я из „язычества" перешел в „христианство" и разоблачать Шмидта уже не мог» [Ландау-Дробанцева, 1999. С. 90].

В 1956 году, во время массовой реабилитации, были пересмотрены и дела расстрелянных уфтинцев: Л. В. Шубникова, Л. В. Розенкевича и В. С. Горского. В тексте «Протеста в порядке надзора» по их делу, внесенного Генеральной прокуратурой СССР в Военную коллегию Верховного суда СССР 13 октября 1956 года, в частности, сказано: «В настоящее время в своих показаниях и объяснениях бывшие научные работники УФТИ академик Ландау, Герой Социалистического Труда, Бриллиантов, Трутень, Ковалёв и др. охарактеризовали Шубникова, Розенкевича и Горского положительно как крупнейших специалистов в области физики». Возможно, Ландау в беседе со следователем в 1956 году узнал, что именно из Шубникова и Розенкевича были выбиты показания против него самого, те, которые были ему вменены как вредительство в УФТИ.

Ведь после ареста в 1938 году, когда Ландау инкриминировали эти деяния на основе тех же показаний Шубникова и Розенкевича, он мог расценивать последние как провокацию со стороны следователей. Теперь убедился, что их показания были реальностью (а обличающих показаний Горского не было). Маловероятно, что в 1956 году Ландау познакомили с его собственным делом 1938 года. Но в принципе нельзя исключить, что именно тогда Ландау узнал или догадался по сопоставлению обрывков сведений, что никаких показаний Пятигорского против него в том деле не было. Очевидно, именно это подействовало на Ландау как смягчающее обстоятельство в отношении Л. М. Пятигорского, и он уведомил последнего о том, что снял запрет на защиту им диссертации.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments